Святые благоверные князья-страстотерпцы Борис и Глеб

Святые благоверные князья-страстотерпцы Борис и Глеб

Дни памяти: 15 мая, 6 августа, 18 сентября

Князья Борис и Глеб были первыми святыми канонизованными Русской Церковью. Они не были первыми святыми русской земли (даже их отец, князь Владимир, был причислен к лику святых намного позже), но были первыми венчанными избранниками русской Церкви, первыми чудотворцами ее и признанными небесными молитвенниками “за новые люди христианские.” Их почитание сразу устанавливается, как всенародное, упреждая церковную канонизацию.

Они были младшими сыновьями святого равноапостольного князя Владимира. Родившиеся незадолго до Крещения Руси святые братья были воспитаны в христианском благочестии. Оба отличались милосердием и сердечной добротой, подражая примеру отца (после его крещения), милостивого и отзывчивого к бедным, больным, обездоленным.

Согласно Сказанию и летописи, при жизни отца Борис занимал княжеский стол в Ростове, а Глеб — в Муроме.

Смерть князя Владимира (1015 г.) застает Бориса в походе на печенегов. Не встретив врагов, он возвращается к Киеву и дорогой узнает о намерении Святополка убить его. Князь Борис, не желая междоусобной распри, распускает свое войско: «Не подниму руки на брата своего, да еще на старшего меня, которого мне следует считать за отца!»

На реке Альте его настигают убийцы, вышгородцы, преданные Святополку. В своем шатре князь проводит ночь на молитве, ожидая убийц. Путша с товарищами врываются в палатку и пронзают его копьями (24 июля). Верный слуга его, “угр” (венгр) Георгий, пытавшийся прикрыть своим телом господина, убит на его груди. Обвернув в шатер тело Бориса везут на телеге в Киев. Под городом видят, что он еще дышит, и два варяга приканчивают его мечами. Погребают его в Вышгороде у церкви св. Василия.

Глеба убийцы настигают на Днепре у Смоленска, в устье Медыни. По летописи и Сказанию, князь едет водным путем, по Волге и Днепру, из своей волости (Мурома), обманно вызванный Святополком. Предупреждение брата Ярослава не останавливает его. Он не хочет верить в злодейство брата Святополка. Ладья убийц встречается с ладьей Глеба, тщетно умоляющаго о сострадании. По приказу Горясера, собственный повар Глеба перерезает ножем его горло (5 сентября). Тело князя брошено на берегу “между двумя колодами,” и лишь через несколько лет (1019 — 1020), нетленное, найдено Ярославом и погребено в Вышгороде рядом в Борисом.

Сказание и летописный рассказ приводят молитвы и размышления святых князей, долженствующие объяснить их почти добровольную смерть.

Князь Борис вспоминает о смирении: “Господь гордыим противиться, смереным же дает благодать”, — о любви: “иже рече: Бога люблю, а брата своего ненавидить, ложь есть,” и “совершеная любы вон измещеть страх.” Размышляет он о  суете мира и бессмысленности власти. “Аще пойду в дом отца своего, то языци мнози превратят сердце мое яко прогнати брата моего, яко же и отець мой преже святого крещения, славы ради и княжения мира сего, и иже все мимоходит и хуже паучины…  Тем и Соломон, все прошел, вся видев, вся стяжав, рече: “все суета и суетие суетию буди, токмо помощь от добр дел и от правоверия и от нелицемерныя любве.” … Даже княжение святого Владимира проходит, как смена мирских сует, не оставив следа.

Но всего сильнее переживается Борисом мысль о мученичестве. “Аще кровь мою пролиет, мученик буду Господу моему.” Вольное мучение есть подражание Христу, совершенное исполнение Евангелия. В утро убийства Борис молится пред иконой Спасителя, со слезами идет он “на горькую смерть,” благодаря Бога, что сподобил его “все престрадати любве ради словесе Твоего.”

Замечательно, что мученичество святых князей лишено всякого подобия героизма. Не твердое ожидание смерти, не вызов силам зла…. Напротив, сказание и летопись изображает  их человеческую слабость, жалостную беззащитность. Горько плачет Борис по отце:… “Увы мне, свете очию моею, сияние и заре лица моего… Сердце ми горит, душу ми смысл смущаеть, и не вем к кому обратитися.” Еще трогательнее, еще надрывнее плач Глеба: “Увы мне, увы мне! Плачю зело по отци, паче же плачюся и отчаях ся по тебе, брате и господине Борисе, како прободен еси, како без милости предася, не от врага, но от своего брата… Уне бы со тобою умреть ми, неже уединену и усирену от тебе в сем житии пожити!” К ним, убитым отцу и брату, он обращается и с предсмертным молитвенным прощанием.

Сказание ярко рисует мучительную трудность отрыва от жизни, горечь прощания с этим “прелестным светом.” Не об отце лишь плачет Борис, но и о своей погибающей юности. Таков и последний день его перед смертью, который он проводит, покинутый всеми, “в тузе и печали, удрученомь сердцемь.” В нем все время идет борьба между двумя порядками чувств: жалости к себе самому и возвышенного призвания к соучастию в страстях Христовых. Лишь после  последней жертвенной молитвы (“вменишамя, яко овна на снедь”), он находит в себе силы, хотя и попрежнему “слезами облився,” сказать палачам: “братие, приступивше скончайте службу вашу и буди мир брату моему и вам, братие.”

Еще более поражает в Сказании своим трагическим реализмом смерть Глеба. Здесь все сказано, чтобы пронзить сердце острой жалостью. Юная, почти детская жизнь трепещет под ножем убийцы (как характерно, что этим убийцей выбран повар), и ни одна черта мужественного примирения, вольного избрания не смягчает ужаса бойни — почти до самого конца. Глеб до встречи с убийцами, даже оплакав Бориса, не верит в жестокий замысел Святополка. Уже завидев ладьи убийц, он “возрадовася душею” — “целования чаяше от них прияти.” Тем сильнее его отчаяние, тем униженнее мольбы: “Не дейте мене, братия мои милая, не дейте мене, ничто же вы зла сотворивша… Помилуйте уности моей, помилуйте, господие мои. Вы ми будете господие мои, аз вам — раб. Не пожнете мене от жития несозрела, не пожнете класа недозревша… Не порежете лозы, не до конца возрастшиа…” Однако уже это причитание кончается выражением беззлобного непротивления: “Аще ли крови моей насытитися хочете, уже в руку вы есмь, братие, и брату моему, а вашему князю.” После прощания с уже отшедшими отцем и братом, он молится, и молитва эта, начавшись с горькой жалобы — “се бо закалаем есмь, не вемь, что ради,” оканчивается выражением убеждения, что он умирает за Христа.” “Ты веси, Господи, Господи мой. Вемь Тя рекша к своим апостолам, яко за имя Мое, Мене ради возложат на вас рукы и предани будете родомь и другы, и брат брата предасть на смерть.”

Многочисленные церковные службы, слагавшиеся на Руси святым братьям содержат указания на те же мотивы подвига. “Христа ради остависта тленную славу земную. — Царство земное возненавидевше и чистоту возлюбивше и неправедное убийство претерпевше, никакоже противяшеся заколяющему вы брату”… “Заколена нескверному агнцу, пожранному нас ради Спасу душам нашим.”

Святые Борис и Глеб создали на Руси особый чин “страстотерпцев.” В большинстве случаев невозможно говорить о вольной смерти: можно говорить лишь о непротивлении смерти. Непротивление это, повидимому, сообщает характер вольного заклания насильственной кончине и очищает закланную жертву там, где младенчество не дает естественных условий чистоты.

Повсеместное прославление на Руси Бориса Глеба — страстотерпцев,  означает, что русская церковь не делала различия между смертью за веру во Христа и смертью в последовании Христу, с особым почитанием относясь ко второму подвигу.

Святые “непротивленцы” по смерти становятся во главе небесных сил, обороняющих землю русскую от врагов. “Вы нам оружие, земля Русскыя забрала и утвержение и меча обоюду остра, има же дерзость поганьскую низлагаем” (Сказание). Все помнят видение Пелгусия в ночь перед Невской битвой (1240), когда св. Борис и Глеб явились в ладье, посреди гребцов, “одетых мглою,” положив руки на плечи друг другу… “Брате Глебе, сказал Борис, вели грести, да поможем сроднику нашему Александру.”

Но этот последний парадокс культа страстотерпцев — основной парадокс христианства. Крест, символ всех страстотерпцев, из орудия позорной смерти становится знамением победы, непобедимой защитой против врагов.

По книге Георгия Федотова «Святые Древней Руси.»